Я хочу умереть во время заката солнца,
наблюдая, как небо меняет цвет на оранжевый, розовый и фиолетовый,
а день переходит в ночь.
Я хочу слышать шелест листьев на ветру
и чувствовать тонкое благовоние,
но очень тонкое, потому что умирающему может оказаться трудно переносить запах.
Я хочу умереть в носках, потому что я часто мёрзну.
А если я умру в лифчике, мой призрак будет всех вас преследовать.
(Смех)
Я буду вас терроризировать, и это угроза.
Я хочу умереть в своей постели у себя дома,
рядом со своими близкими,
которые будут говорить друг с другом, утешать друг друга,
потому что в их жизни вот-вот произойдёт большое событие.
Я хочу умереть, оставив все дела в порядке,
чтобы моим близким не о чем было беспокоиться,
кроме как скорбеть обо мне.
Я хочу умереть необременённой ни навыками, ни талантами,
ни светом, который я несу в этом теле,
но наполненной богатством этого уникального человеческого пути.
И когда мои родные увидят, что я испустила последний дух,
я хочу, чтобы они поаплодировали.
Потому что я ушла из жизни хорошо,
но умерла я хорошо только потому, что я жила хорошо.
Так ли это всё произойдёт?
Скорее всего, нет.
Если быть реалистом, то даже несмотря на все мои разговоры о смерти,
я буду шуметь и кричать, умирая.
(Смех)
Если только мы не выбираем сами дату, место, способ и место смерти,
они остаются для нас тайной.
Так зачем же о ней думать вообще?
Смерть придаёт смысл нашей жизни.
Вся моя жизни ведёт к этой точке.
То, как мы умираем, ставит точку в конце предложения,
и именно эта точка делает его предложением.
Представьте на секунду свой 847-й день рождения.
Попытайтесь.
В этом зале большинству из вас, наверное, 30, 40, 50, 60, 70.
Представьте, что вам 847.
Вот вы сидите там, ваше тело абсолютно изношено.
Потому что, если только не изобретут лекарство от старения,
вы наверняка не захотите быть бессмертными.
Я обещаю вам, вы будете молить о смерти.
Итак, ваш 847-й день рождения.
Вот несут торт.
Без свечей, потому что с ними можно и дом спалить.
И вот они идут, поют ту самую надоевшую песню.
«С днём рождения тебя!» — у вас она будет уже в печёнках.
А если бы это была версия Стиви Уондера, которая уже длиной в 45 минут,
она бы вам и подавно надоела.
(Смех)
Никто не хотел бы такого.
Мы считаем дни рождения, потому что они не бесконечны.
Они особенны.
Они отмечают ход времени, и однажды наше время истечёт.
Мне кажется, это очень полезный факт.
Я думаю, нам полезно думать о смерти.
Возможно, вы скажете, что я должна это делать,
будучи доулой для умирающих.
Я хотела бы, чтобы мы научились думать о своей смертности.
Я провожу много времени, думая об этом, разговаривая об этом,
помогая людям готовиться к смерти и обучая других доул для умирающих.
Доулы для умирающих предоставляют немедицинский комплексный уход
за умирающим,
круг поддержки и сообщество в этом процессе.
Прежде всего, я хотела бы отметить, какое преимущество получают люди,
которые знают о доулах для умирающих и могут себе позволить нанять такую.
Мы работаем над этим.
Для меня это большая привилегия ,
суметь представить себе свою собственную смерть.
Это позволяет мне чувствовать себя защищённой.
Мои основные физические потребности удовлетворены.
Я чувствую себя безопасно физически, морально и вообще в жизни,
несмотря на цвет моей кожи.
Но так было не всегда.
Я занялась этой работой по счастливой случайности,
по обстоятельствам, но более всего по необходимости.
Чуть больше десяти лет назад
я занималась юридической практикой в фонде правовой помощи Лос Анжелеса,
и у меня началась депрессия.
Не просто: «О Боже, мне так плохо»,
а прямо настоящая депрессия, когда нет сил вылезти из постели,
принять душ, найти светлую надежду,
когда можешь выдавить улыбку, но не можешь найти радости —
такая депрессия.
Я взяла отпуск по болезни и уехала на Кубу.
Там я встретила женщину —
она была моей попутчицей в автобусе, и у неё был рак матки.
Мы ехали на автобусе 14 часов, разговаривая о её жизни и о смерти.
Этот разговор прояснил для меня многое.
Я узнала из первых уст, как сложно ей было
даже говорить о своих страхах смерти и болезни.
Люди подвергали цензуре дискомфорт от своей собственной смертности
вместо того, чтобы выслушать её.
Однако я воспользовалась приглашением подумать о собственной смерти
и впервые взглянула на свою жизнь с учётом перспективы смерти.
Она казалась мрачной, мне не понравилось то, что я увидела.
Тогда я поняла,
что я должна жить на собственных условиях,
потому что на смертном одре
только я буду испытывать на себе все последствия выбранных мной вариантов.
Вскоре после моего возвращения с Кубы
заболел мой шурин, Питер Сэйнт Джон.
Вскоре оказалась, что его болезнь неизлечима.
Я поехала в Нью Йорк,
где он жил с моей сестрой и племянницей,
и вместе с семьёй Питера, моей семьёй и его друзьями
мы сопроводили его в последний путь.
Присутствие при смерти Питера
стало одним из самых больших подарков, данных мне жизнью.
Я не только смогла заботиться о любимом мною человеке,
но и научилась быть более сострадательной.
Я понимала, что тысячи других людей
проходят через это одновременно со мной.
И была связь в тем, о чём мы говорили на Кубе.
Все чувствовали себя неловко от того, что он вот-вот умрёт,
даже медицинский персонал.
Я понимала, что должен быть кто-то,
кто мог бы пройти этот путь вместе с нами.
Кто-то, кто может выслушать и предложить помощь,
держать нас за руки, сочувствовать нам,
быть свидетелем нашей боли, помочь нам в море информации,
сказать нам, что мы делаем всё наилучшим образом в данной ситуации.
Но я не могла никого найти.
Поэтому я стала таким человеком для остальных.
Я провожу время рядом с людьми, готовящимися к смерти.
Ничего не надо спасать, ничего не надо исправлять,
потому что скорбь и смерть неизбежны.
Я оказываюсь рядом с людьми в той ситуации, в которую они попали.
Моя цель — помочь им ответить на вопрос:
«Что мне надо делать, чтобы быть в ладу с собой,
чтобы жить в настоящем моменте и умереть с достоинством,
добиться и того, и другого одновременно?»
Когда я думаю о своей жизни сегодня
с точки зрения достойной смерти,
я очень чётко вижу, кем я хочу быть,
как я хочу проводить своё время
и что я хочу оставить после себя.
Это позволяет мне сознательно управлять своей жизнью сегодня
и понимать свои маленькие вопросы.
Чего мы ждём, собственно?
Смерти, что ли?
Раньше я думала, что умирающие всё это знают.
Я думала, что они лежат себе, сложив руки на груди —
все ведь знают, что это обычная поза умирающего человека.
Так вот, они лежат себе, а в их глазах —искра понимания:
«Наконец-то всё встало на свои места».
Оказывается, это совсем не так.
Голливуд врал нам, мы уже это знаем.
С Золушкой они поступили бессовестно, но это просто вопиюще.
Это всё ложь.
Умирающему человеку надо проделать слишком многое.
Нет никакого секрета,
ничего волшебного вам не откроется.
Вы ничего не узнаете, нет никакой большой тайны.
Многие из моих клиентов на смертном одре
хотели бы иметь больше времени в своём распоряжении.
Но мне всегда любопытно, для чего?
Что бы они сделали, если бы у них было больше времени?
Едва ли люди скажут вам, что они хотели бы увидеть Мачу Пикчу.
Я расскажу вам историю.
Это собирательный образ, составленный из многих,
потому что, несмотря на увлекательность историй моих клиентов,
я не имею права их рассказывать.
Так что это собирательный образ,
и его легко создать,
потому что он применим ко всем,
вне зависимости от того, работал этот человек всю жизни или нет,
много ли у него имущества, работает ли он в три смены,
чтобы оплачивать счета.
Возможно, вы обнаружите что-то своё в этой истории.
У этой клиентки было немало привилегий,
Конечно же, были и трудности, она ведь человек.
У неё была отличная работа, карьера, она была первопроходцем.
Были дети, которых она любила и которыми гордилась,
хорошие друзья, она много путешествовала,
она многое сделала в своей жизни, у неё были романы и любовь.
У неё всё было хорошо.
Девушка, у которой было всё.
А потом случился поворот в жизни
в виде агрессивного рака кости,
который должен был, по всей вероятности, привести к её смерти.
Из-за этого поворота её жизнь стала казаться ей бессмысленной.
Она не могла понять, что она делала все свои 60 с лишним лет,
потому что она была так занята.
Пока она была здорова,
она постоянно думала о новой вехе в своей карьере или в жизни её детей
или о предстоящем путешествии.
А когда она заболела — то же самое.
Следующий визит к врачу, тест, препарат.
Она была настолько отвлечена от трудности, постигшей её в жизни,
живя за пределами своего тела,
что она не участвовала в том, что происходило.
Она всегда смотрела куда-то вдаль.
Но смерть приближалась, напоминая ей, что у неё не осталось ничего «где-то там».
Что жизнь всегда была здесь и сейчас,
где всё, что требуется —
это просто быть.
Мы посмотрели на её жизнь со стороны в поисках того, что она любила,
что ценила,
потому что с этой позиции мы могли понять, что было важно.
И оказалось, что дело было не в детях, работе или деньгах.
Дело было в маленьких радостях.
Руки, перепачканные землёй.
Её сад.
Развести костёр, почитать книгу и поесть.
Она любила поесть,
но большую часть взрослой жизни она просидела на диетах.
Кому-нибудь здесь это знакомо?
Если да, то слушайте дальше, это для вас.
Если вы ничего отсюда не вынесете, запомните:
когда-нибудь вы умрёте, поэтому, пожалуйста, ешьте торт.
Ешьте торт, заказывайте десерт,
ешьте жареную картошку и пирожные.
Ешьте всё, что вы любите, просто ешьте,
потому что когда-нибудь вы умрёте и больше не сможете это сделать.
На том этапе её болезни химиотерапия уже разрушила её вкусовые рецепторы,
и ей пришлось полагаться на обоняние, чтобы получать удовольствие от еды.
И она ела.
Столько, сколько могла,
потому что она понимала, что ей недолго осталось.
Она ела столько, сколько рак ей позволял,
а когда её организм уже не мог перерабатывать пищу,
мы клали кусочек её любимого суфле из маракуйи прямо ей на губы,
а она его облизывала и улыбалась.
Последние восемь месяцев она жила более полной жизнью, чем прежде,
благодаря помощи хосписа.
Она наконец жила осознанно, в своём теле,
наслаждаясь богатством чувственного опыта, которым мы наделены,
благодаря этому удивительному организму, внутри которого мы умрём.
Организму, внутри которого мы умрём.
Ей также хотелось знать, что она оставит после себя.
Оставит ли она что-то после себя?
Мы все оставляем что-то после себя, хотим мы этого или нет.
Мы это делаем каждый день.
С каждой улыбкой, каждым словом, каждым добрым словом,
каждым жёстким словом,
каждым действием и бездействием, каждым потраченным долларом.
Этим вы показываете неравнодушным к вам людям,
кто вы есть,
и это то, что они будут говорить о вас, когда вас не станет.
На её похоронах,
несмотря на все её карьерные достижения, никто о них не говорил.
Говорили о том, какой она была, и никому не было дела до её достижений.
Когда мы фокусируемся на продуктивности, мы придаём значение тому,
что надо сделать, чтобы чувствовать себя достойным,
а не тому, кем мы являемся,
где достоинство — это наше неотъемлемое право,
право каждого человека.
(Аплодисменты)
Мы люди.
Во всём хаосе, волшебстве и красоте,
на очень короткий срок,
мы безусловно люди.
Люди любят придавать смысл всему.
Мы можем придумать из ничего историю
и сделать так, что она покажется хорошей идеей.
Так почему же не придать смысл магии обыденного?
Давайте снимем с себя бремя
пытаться найти какою-то грандиозную цель в жизни.
Давайте разрешим себе быть человеком во всех смыслах:
ошибаться, путаться, и быть тут, пока мы тут.
Вас не потрясает то,
что мы живём на гигантском голубом камне, мчащемся в космическом пространстве?
Вы не думаете об этом так часто, как это делаю я?
(Смех)
Ещё больше меня поражает то, что пока это происходит,
мы нервничаем из-за каких-то пробок.
Давайте пропускать машины.
Можем мы единодушно согласится, что мы будем пропускать машины?
Пускай они себе едут.
Пропускайте их.
От вас ничего не требуется, просто дать им немного времени.
На деле, скорее всего, когда вы не пропускаете машины,
это отбирает у вас больше жизни, потому что ваше давление скачет.
Просто пропускайте их, и всё будет в порядке.
Относитесь к жизни с лёгкостью.
Нам надо относиться к жизни намного проще.
Всех нас ждёт смерть.
Мы все умираем.
Теперь я понимаю, почему люди не хотят говорить о смерти
или думать о ней.
Это вызывает дискомфорт,
грусть, страх, неприятные ощущения.
Признать свою смертность значит признать, что вы не являетесь центром событий,
а это задевает хрупкое человеческое эго.
Признаться себе в нашей смертности также означает признать нашу беспомощность
и отсутствие контроля в жизни.
Это тоже неприятно.
Это также значит покориться большим жизненным «я не знаю»,
а также великому «я не знаю,
что будет после смерти», если там вообще что-то будет.
Но так как мы этого не знаем,
почему бы нам не придумать что-то абсурдное,
что-то великое и огромное?
Что-то, что будет помогать вам,
вместо того чтобы нагонять на вас страх.
Мы могли бы это сделать.
Хотите услышать мою рабочую гипотезу?
Она абсурдна, имейте в виду.
И, пожалуйста, помните, несмотря на то, что я похожа на экстрасенса мисс Клео,
я понятия не имею, что с нами будет после смерти, хорошо?
Это просто моя фантазия.
Итак, я на смертном одре.
Все мне аплодируют.
Я в своей позе умирающего человека.
Внутри я начинаю ощущать
всё, что я пережила в этом теле,
всё одновременно.
Всё это начинает одновременно наполнять моё тело.
Например, то, как я в возрасте 11 лет наступила на лягушку.
Бедная лягушка, мне было так её жаль,
но я была босиком, фу,
я всё ещё могу ощутить, как она хлюпает у меня между пальцами.
Фу.
(Смех)
То, как при надкусывании апельсина сок брызжет вам в рот,
а затем слегка сводит челюсти,
потому что апельсин кислый.
Или же первый кусочек жаренного банана.
Или ощущение от свежих простыней — все эти чувства собираются в моём теле —
как я захожу в горячий душ,
как впервые слышу песню, которая мне нравится, «As» Стиви Уондера,
как я ощущаю жёлтый цвет.
Все эти чувства кипят в моём теле.
Смех моей племянницы, мой племянник пытается научить меня танцевать Dougie.
Я так и не научилась.
Как я, посмотрев моему партнёру в глаза,
чувствую любовь в своём теле.
Все эти чувства собираются внутри меня.
Одновременно я чувствую и всю боль, которую я когда-либо испытала,
физическую и эмоциональную.
Я испытываю все чувства, я чувствую злость, ярость,
раздражение, скорбь, печаль.
Все эти чувства наполняют моё тело.
Отчаяние, уныние, грусть.
Я чувствую неуверенность.
Все парализующие сомнения,
все неудачи и разочарования.
Все те случаи, когда я думала, что не смогу прожить следующий день.
Всё это собирается в моём теле.
Я вспоминаю и все те дни, когда я вставала на ноги.
Поэтому я чувствую и надежду,
радость, восхищение, загадочность,
всю свободу, которую я ощущаю в этом теле.
Но более всего я ощущаю всю любовь,
щемящую любовь, лежащую в основе всего этого.
И когда я больше не могу держать это всё в себе
и настолько переполнена всеми своими жизненными переживаниями,
у меня происходит космический оргазм.
Аудитория: Да!
АА: Да.
И как после разорвавшейся пиньяты —
с неба падают блёстки.
Блёстки и конфетти падают на землю.
Оранжевые, розовые, фиолетовые, жёлтые, бирюзовые — всех цветов.
Золотые, серебряные блёстки падают, падают, как лёгкий снег.
Падают на всё.
Больше на тех людей, которые меня любили.
И меньше на тех, чьей жизни коснулась я.
А остальные — собираются в большой,
вращающийся блестящий поток,
который простирается, куда глаза глядят,
в бесконечность, которая всех нас окружает.
Может быть, это просто блеск.
Может такое быть?
Это может быть что угодно.
Я знаю только то, что в этот момент,
когда все блёстки, все частички меня,
всё что я думаю о себе,
Алуа Аджоба Артур,
которая прожила эту конкретную человеческую жизнь,
воссоединились со всем, что когда-либо было
и когда-либо будет.
И это завершилось.
И я в безопасности.
Я всё ещё чувствую себя сейчас совсем не так, как тогда на Кубе.
В тот момент смерть была бы для меня облегчением,
концом моей боли и страданий
и выходом из жизни, в которой я не могла разобраться.
Если я умру сегодня,
я знаю, что моя смерть будет праздником.
Кульминацией жизни, прожитой в любви.
Жизни, после которой можно умереть.
В последние десять лет я помогала людям
переосмысливать жизнь и готовиться к смерти,
и я знаю,
я верю, что в связи с осмысливанием смертности
потрясающе то, что мы вообще живём.
У меня всё.
Спасибо.
(Возгласы и аплодисменты)