Когда я узнала, что мне предстоит выступить перед вами, я подумала:
«Мне надо позвонить маме».
Моя мать — маленькая кубинская женщина. Вот такого роста.
1 метр 20 — не более чем набор её фигуративных частей.
Вы ещё слушаете меня? (Смех)
Я звоню ей.
«Привет, как поживаешь, детка?»
«Привет, мам, мне надо поговорить с тобой».
«Ты уже говоришь со мной. Что случилось?»
Я отвечаю: «Я буду выступать перед группой милых людей».
«Ты всегда говоришь с милыми людьми,
пока ты не в Белом доме».
«Мама, не начинай!»
И я сказала ей, что собираюсь на TED, на что она спросила:
«А в чём проблема?»
Я говорю: «Ну, я не уверена…
Я должна поговорить с ними об историях.
Об их создании, развлекательной стороне, о том, как их складывать».
А она отвечает: «Что ж, ты складываешь историю, когда придумываешь её,
когда рассказываешь — это развлечение,
и используешь микрофон».
(Смех)
Я говорю: «Ты болтушка, мам. Папа рядом?»
«Что? Тебя не устраивают жемчужины мудрости,
которые выпрыгивают из моих уст, как лемминги?»
(Смех)
Потом трубку взял папа.
Мой папа относится к тому типу людей, которых называют «старая гвардия»...
пожилой кубинец из Камагуэйа.
Камагуэй — это одна провинция Кубы.
Он из Флориды.
Он родился там в 1924 году.
Он рос в бохио — тростниковых хижинах без окон,
в таких жили индейцы племени Тиано,
предки племени Аравак.
Мой отец очень находчивый и с потрясающим чувством юмора.
Со временем его остроты трансформируются, и до вас доходит глубокий смысл сказанного.
«Папочка, помоги!»
«Я уже слышал, что сказала твоя мама. Думаю, она права».
(Смех)
И это после того, что я только что рассказала?
Всю мою жизнь отец всегда был рядом.
Мы поболтали ещё пару минут, и он сказал:
«Почему бы тебе не рассказать им, во что ты веришь?»
Я бы рассказала. Но у нас нет на это времени.
Хорошая история — это история, которую люди хотят слушать.
Отличная история — это когда история рассказывает сама себя.
Итак, расскажу вам небольшую историю.
Помните, эта традиция пришла к нам
даже не с туманного Авалона, но ещё раньше,
ещё до того, как мы записывали истории на папирусе.
Мы рисовали пиктограммы на стенах влажных, сырых пещер.
За всем этим стоит наша потребность рассказать историю.
Когда Lexus хочет продать вам машину, они рассказывают вам историю.
Вы видели рекламу?
Потому что все мы испытываем это желание —
хотя бы однажды рассказать историю, которая будет услышана.
Есть истории, которые мы рассказываем со сцены.
Есть истории, которые вы можете рассказать
в небольшой компании за бокалом хорошего вина.
И есть истории, которые вы рассказываете ночью другу,
может быть первый и последний раз в жизни.
А есть истории, которые мы шепчем в кромешную тьму.
Но не такую историю я расскажу вам.
А вот эту.
Она называется «Ты будешь скучать по мне».
Она о связи между людьми.
Моя кубинская мама, которую я вам только что описала
в коротком скетче,
приехала в Соединённые Штаты тысячу лет назад.
Я родилась в 19... дальше не помню и приехала в эту страну
вместе с родителями сразу после Кубинской революции.
Из Гаваны (Куба) мы переехали в Декатур (Джорджия).
Декатур в Джорджии — это маленький южный городок.
В этом маленьком южном городке я и выросла.
И росла я, слушая разные истории.
Но эта история произошла всего несколько лет назад.
Я позвонила маме.
Было субботнее утро.
И я хотела узнать, как готовить «аяко». Это кубинское блюдо.
Оно восхитительное. Острое.
От него в уголках рта собирается слюна.
А ваши подмышки начинают особенно пахнуть, понимаете, о чём я?
Такая, вот, еда, да…
Это была чувственная часть моего рассказа.
Звоню я маме, и она говорит: «Кармен, нужно, чтоб ты приехала, пожалуйста.
Мне надо в торговый центр. А ты же знаешь своего отца.
Он ложится вздремнуть днём, а мне очень надо поехать.
У меня там есть дело».
Позвольте кое-что пояснить.
Эстер, моя мама, не водит уже много лет.
Ко всеобщей радости жителей Атланты.
С самого детства каждая поездка на машине с этой женщиной
не обходилась без дорожной полиции.
Но она научилась мастерски уворачиваться от общения с ними,
и каждый раз, встречаясь с ними, она устанавливала великолепный контакт.
«Мэм, вы заметили, на какой свет вы только что проехали?»
(говорит по-испански)
«Вы не говорите по-английски?»
«Нет».
(Смех)
Но всё когда-нибудь кончается,
и она оказалась в дорожном суде,
где она умудрилась торговаться с судьёй за сумму штрафа.
Это всё запротоколировано.
Но сейчас ей уже за семьдесят и она больше не водит машину.
А это значит, что вся семья подписалась на то,
чтобы возить её красить волосы, ну, вы понимаете,
этот голубой цвет, подходящий к её полиэстеровому брючному костюму.
Знаете, такого же цвета, как Бьюик.
Да? Ясно?
Маленькие зацепки на колготках, которые она зашивает и оставляет петли.
Обувь марки Rockport как раз нужна для этого.
Вот почему они их так называют.
(Смех).
Такое впечатление она производит.
И эта женщина хочет, чтобы я поехала с ней субботним утром,
когда у меня масса дел. Но отказать невозможно: кубинское чувство вины тяжёлая штука.
Не буду углубляться в эту тему. Словом, я еду к маме.
Я подъезжаю. Она на стоянке.
Конечно, у них есть стоянка.
Ну, знаете, с такой рифлёной крышей.
Бьюик припаркован снаружи.
А она позвякивает связкой ключей.
«У меня для тебя сюрприз, детка!»
«Мы едем на твоей машине?»
«Не мы — а я!»
Она опускает руку в карман и достаёт настоящую катастрофу.
Когда рассказывают историю, это всегда интерактивное действие. Говорите со мной.
О да! Она достала права, действительные водительские права.
Очевидно выданные ей местным отделением ДАИ Гвиннета.
Чёртовы идиоты.
(Смех)
Я спрашиваю: «Они настоящие?»
«Полагаю, да».
«А ты вообще что-то ещё видишь?»
«Думаю, мне придётся».
«О боже!»
Она садится в машину. А сидит она на двух телефонных книгах.
Я даже не придумываю, настолько она маленькая.
Она даже изобрела зонт, чтобы им — внимание! — закрывать дверь.
Её дочь, я, деревенская дурочка с мороженым на палочке
во лбу... так до сих пор и стою с отвисшей челюстью.
«Ну, так едешь? Или что?»
«О Боже! Хорошо, ладно. А папа знает, что ты водишь?»
«Ты шутишь?»
«И как тебе удаётся держать это в тайне?»
«Иногда он ложится спать».
Итак, папа спит. Я знала, что он бы меня убил,
если бы узнал, что я отпустила её одну. Мы сели в машину.
Включается задняя передача. Скорость — 90 км/ч задним ходом.
Я обвязываюсь ремнями.
Натягиваю ремни с заднего сиденья, обвязываюсь ими.
Кажется, мой рот пересох, как пустыня Калахари.
Я мёртвой хваткой вцепилась в ручку двери. Понимаете, о чём я?
А она насвистывает, и в конце концов я делаю
вздох как при родах — знаете такой?
Немногие женщины начинают в таких случаях дышать часто. Верно.
И я говорю: «Ма, может, помедленнее?»
Так как в этот момент она выезжает на трассу 285,
окружную дорогу Атланты,
на которой семь полос, и она сразу на всех семи.
Я говорю: «Мам, выбери один ряд!»
«Они предлагают тебе семь и ожидают, что ты воспользуешься всеми».
Так она и ехала.
Я не верю ни на секунду, что её ни разу до того не остановили.
Я решаю, можно было бы поговорить. Это отвлечёт.
Восстановит моё дыхание и, возможно, уменьшит сердцебиение.
«Мамочка, я знаю, что тебя останавливали».
«Нет, нет, о чём ты?»
«У тебя права. Как давно ты водишь?»
«Четыре-пять дней».
«Да. И тебя ни разу не остановили?»
«Мне не выписали штрафа».
Я говорю: «Да, да, да... ну, давай же, расскажи».
«Ладно. Я остановилась на светофоре,
и тут сзади подходит парень.
А на нём голубая форма...»
«...и лицо, полное ужаса?»
«Тебя там не было, так что не начинай!»
«Ну же, он выписал тебе штраф?»
«Нет». И она объяснила:
«Мужчина», — тут я должна рассказать так, как она рассказала,
иначе история будет неполной. Итак:
«Он подошёл к окну и сделал вот так,
из чего я заключила, что он довольно пожилой.
Я смотрю на него и думаю,
может быть он решит, что я ещё ничего».
«Ма, ты всё ещё проделываешь свои штучки?»
«Если это работает, детка, так чего нет?
Итак, я говорю по-испански...
Кто же мог подумать, что он служил в Гондурасе в Корпусе мира».
(Смех)
Он поговорил с ней по-испански, и тут она говорит:
«На этом всё и закончилось».
«Да? Что?
Выписал он тебе штраф или нет? Как всё закончилось?»
«Нет, я смотрю на светофор — зажигается зелёный».
(Смех)
Вам должно быть страшно.
Я не понимала, шутит она или нет.
Играет ли со мной, как кошка с мышкой,
левой лапой — правой лапой, левой — правой.
Но к тому моменту мы доехали до торгового центра.
Вы все бывали в торговом центре в праздничный день, да?
Ну? Ну? Да? Вы можете отвечать «си».
Публика: «Да».
Хорошо. Так вот вы въезжаете на эту адскую парковку
и молитесь этому святому всех святых,
чтобы как только вы вольётесь в серпантин ползущих машин,
кто-нибудь включил стоп-сигнал,
как раз когда вы окажетесь за ним.
Но, как правило, так не бывает, верно?
Поэтому первое, что я спрашиваю: «Ма, зачем мы здесь?»
«Ты имеешь в виду, здесь, в машине?»
«Нет же! Почему мы здесь сегодня?
Сегодня суббота. Выходной».
«Потому что мне нужно поменять нижнее бельё твоего отца».
Вот вам пример макиавеллиевского мышления.
Лично для меня мозг этой женщины —
это кроличья нора.
Хочу ли я туда? Даже держа в руках нить Ариадны, эту надежду на спасение...
достаточно метафор? Я скорее всего не выберусь оттуда.
Но, вы же понимаете...
(Смех)
«А почему нужно заменить папино бельё именно сейчас?
И зачем? Что с ним не так?»
«Ты расстроишься».
«Я не расстроюсь. Почему? Что? С ним что-то не так?»
«Нет, нет. С ним не так только одно: он идиот.
Я отправила его в магазин, и это была моя первая ошибка.
Он пошёл покупать нижнее бельё и купил обычные трусы.
А должен был купить семейные трусы на резинке».
«Почему?»
«Я прочла об этом в интереснете. Иначе не будет детей».
«О Боже!»
(Смех)
Оливия, да? Ага?
К этому моменту мы проползли ещё 120 метров,
и тут моя мама говорит мне: «Я знала, я знала.
Я иммигрантка. Мы занимаем место. А, что я говорила тебе? Вон там».
И она указывает куда-то через стекло. Я выглядываю и...
через три... три!... ряда...
«Смотри, Шевроле».
Вам смешно, но вы не знаете, можно ли.
Вы политкорректны, вы заметили?
Так-то лучше. Можно смеяться.
«Смотри, Шевроле выезжает с парковки».
«Мама, подожди. Он в трёх рядах от нас».
Она смотрит на меня, как на ребёнка-идиота,
как на бестолочь, с которой говорят медленно и чётко.
«Я знаю это, детка. Выходи из машины...
и займи то место, пока я не подъеду».
Я хочу проголосовать. Давайте, давайте!
Кому из вас доводилось — в детстве или юности —
занимать парковку для кого-то?
Видите! Мы с вами — тайный клуб с тайным рукопожатием.
(Смех)
Потом нас ждут годы терапии, и нам становится легче.
У нас всё отлично.
Я тоже занимала место.
Да, и вы думаете, я до сих пор это делаю?
Я говорю: «Ни за что, мам! Всю жизнь ты ставишь меня в неловкое положение!»
Конечно, она спросила в ответ: «Когда это я ставила тебя в неловкое положение?»
(говорит по-испански)
Не переставая говорить, она останавливает машину,
включает аварийку, открывает дверь,
и с удивительной для её возраста проворностью
выпрыгивает из машины, скидывает телефонные книги,
она идёт,
держа в руках свою дешёвую дамскую сумочку
и обходит машину спереди.
Ходит она с поразительной для её возраста скоростью.
Прежде чем я успеваю заметить, она лавирует по парковке,
между машин, в то время как люди в машинах позади меня
с присущим праздничным настроем сигналят мне.
«Да, да!» Итальянские руки продолжают сигналить.
Я срываюсь с места. Закрываю дверь. Бросаю телефонные книги.
Всё это происходит быстро— вы всё ещё следите за историей?
Подождём тех, кто не успевает. Хорошо.
Я трогаюсь с места, и в этот момент ребёнок говорит мне...
но история будет неполной, если сначала не опишу вам моего ребёнка.
Потому что моя дочь — молчунья.
Краткость и лаконичность присутствуют во всём, что касается этого ребёнка.
Она ест маленькими порциями.
Язык для неё — это что-что, что отмеряется...
короткими звуками — хм, хм, хм, хм.
Она всегда носит с собой тетрадку и ручку.
Она обладает огромной властью.
Она умеет слушать. Это то, что сперва делают те, кто рассказывает истории.
Время от времени она прерывает тебя и спрашивает:
«Как это пишется? В каком году? Спасибо».
Когда она опубликует это через 20 лет,
не верьте ни единому слову.
Такова моя чудесная дочь Лорен,
стоящая на тонкой грани перед синдромом Аспергера.
Будьте благословенны, доктор Ватсон.
Она говорит: «Ма, тебе надо на это посмотреть».
Вы же понимаете, когда этот ребёнок говорит, что я должна посмотреть, я должна посмотреть.
Но за свою жизнь я уже не раз наблюдала эту сцену.
Я выросла с этой женщиной.
Я говорю: «Лорен, знаешь что, просто расскажи мне, что происходит. Я не могу...»
«Нет, мама, ты должна на это посмотреть».
Я должна была посмотреть. Да, и вам надо было бы взглянуть на это.
Разве вам не любопытно?
Вот, она.
Я смотрю с недоумением...
Она стоит, ноги в обуви Rockport слегка расставлены.
Она вытянула вперёд свою дешёвую сумочку и размахивает ею.
Она сдерживает натиск нескольких тонн железа исключительно силой своей личности,
и говорит своим старушечьим голосом что-то вроде:
«Сдавай назад, приятель! Здесь занято!»
(Смех)
Ну, что, готовы? Держитесь! Сейчас начнётся.
«Моя дочь, она сейчас подъедет на Бьюике.
Детка, сядь так, чтобы они тебя видели!»
О Боже! О Боже!
История подходит к концу. Мы сейчас на Юге.
Я не знаю, в какой части страны вы живёте.
Думаю, мы все любим истории.
Все мы втайне хотим укутаться в плед, взять в руки мишку.
Устроиться поуютнее и сказать: «Ну, расскажи, же, расскажи мне историю.
Давай, дорогой, расскажи мне историю».
Но на Юге мы любим хорошие истории.
Люди расступились,
они вышли из машин,
они открыли багажники, вытащили походные стулья, напитки.
Ставки сделаны.
«Я с этой маленькой женщиной, чёрт подери!»
(Смех)
Она ведёт меня в лёгком темпе сальсы.
В конце концов, она кубинка.
Я молю о том, чтобы педаль газа сломалась.
Случалось же и с вами такое? Было? Да...
Я продвигаюсь вперёд и паркую машину.
Двигатель всё ещё работает. Мой, не автомобильный.
Я выскакиваю из машины и говорю дочери: «Не двигайся!»
«Я никуда не собираюсь».
Она заняла первый ряд на представлении греческой трагедии.
Я выхожу. И вот стоит Эстер.
Она сжимает свою сумочку.
«Que?» Это означает «Что?»... и много чего ещё.
(Смех)
«Ма, у тебя совесть есть?
На нас же все смотрят!»
Ну, иногда историю надо немного «заправить».
Секреты ремесла.
Вы знаете, некоторые истории я иногда подправляю...
А некоторые... Они просто такие, какие они есть.
Итак, она говорит: «Что?»
После чего я спрашиваю:
«У тебя есть совесть?»
«Нет, я отказалась от неё вместе с колготками. Они очень стягивают».
(Смех)
(Аплодисменты)
Да, вы можете хлопать. Но до конца истории ещё 30 секунд.
Я готова вспыхнуть, как сухая ветка, но вдруг кто-то стучит меня по плечу.
Отважная душа.
Я думаю: «Это мой ребёнок. Как она смеет?
Она вышла из машины».
Всё в порядке. Мать кричит на меня, я кричу на свою дочь.
Это прекрасная иерархия, она работает.
(Смех)
Я оборачиваюсь. Но вижу не дочь, а молодую женщину.
Немного выше меня ростом. Светлые зелёные глаза, полные удивления.
Рядом молодой человек — муж, брат, любовник — не моё дело.
И она говорит: «Простите, мэм, — так мы тут общаемся, —
Это ваша мама?»
Я отвечаю: «Нет, я преследую пожилых женщин на парковке и смотрю,
смогут ли они припарковаться. Ясно, это моя мама!»
Молодой человек: «Моя сестра хотела сказать...»
Они переглянулись, знакомый взгляд «Боже, она же сумасшедшая!»
Я говорю по-испански, и молодой человек с девушкой мне:
«Нет, нет, всё в порядке, мы хотели бы узнать кое-что».
Я отвечаю: «Слушайте, я займусь ею, хорошо?
Потому что я знаю её, и поверьте, она как ядерное оружие,
понимаете, с ней надо очень осторожно».
Девушка говорит: «Я знаю, но я хочу сказать, клянусь...
она напоминает нам нашу мать».
Я чуть было не пропустила мимо ушей.
Он повернулся к ней на каблуках...
и сказал полушёпотом: «Боже, я скучаю по ней».
Они повернулись и ушли, прижимаясь друг к другу,
затерянные в собственных мечтах.
В воспоминаниях о сумасшедшей женщине, которой посчастливилось передать им свою ДНК.
Я поворачиваюсь к Эстер, которая стоит тут же и говорит:
«Знаешь что, детка?»
«Что, ма?»
«Ещё лет 14-15 я буду доводить тебя до белого каления,
если тебе повезёт, но потом, дорогая, ты будешь скучать по мне».
(Аплодисменты)