Мама пыталась объяснить мне кое-что
о бабушке и о том, как они росли,
но я не слушал её,
потому что мне было пять лет и я был в ужасе.
Я только что увидел Зелёную даму.
А за неделю до того я посмотрел «Годзиллу»
о том, как огромный ящероподобный зверь уничтожает столицу,
и мысль о зелёном монстре застряла в моей голове.
И вот я в Нижнем Манхэттэне, с мамой,
не в силах оторвать взгляда:
её рога,
её мускулы —
всё это меня напугало.
И я не знал, монстром она была или героем.
Тогда я решил спросить у Google того времени:
«Ма! Ма!»
(Смех)
Мама объяснила мне, что Зелёная дама — это на самом деле Статуя свободы
и что она приглашает иммигрантов.
Меня тогда особенно потрясла часть её рассказа о том,
что, по её словам,
задолго до нас
Зелёная дама была на самом деле
коричневой, как я,
и её цвет со временем поменялся,
как и сама Америка.
И самое удивительное в этом то,
что из-за того, что она поменяла цвет,
я задумался о себе.
Мне всё это было понятно,
ведь я как американец первого поколения
был окружён иммигрантами.
По правде говоря, среди людей в моём непосредственном окружении,
которые мне дороги и важны,
по крайней мере два иностранца.
Моя жизнь как гражданина США во многом сформирована недавно прибывшими,
как, скорее всего,
и ваша тоже.
В США более 40 миллионов иммигрантов.
Согласно переписи населения,
у четверти американских детей по крайней мере один родитель иностранец.
Я знаю всю эту статистику, потому что я изучаю глобальную миграцию.
Я журналист, и последние несколько лет
я документирую жизни американцев,
которые потеряли людей в депортации.
И их число огромно.
С 2008 по 2016
более трёх миллионов людей были «выселены» —
это технический термин для депортации.
Существуют экономические, политические, психологические и эмоциональные издержки
таких депортаций —
моменты, когда разрываются связи.
Однажды я спросил у солдата:
«Зачем ты добровольно пошла на эту войну?»
И услышал в ответ:
«Я горжусь, что защищаю свою страну».
Но мне стало интересно:
«А когда ты на базе
и слышишь бомбы, взрывающиеся неподалёку,
и видишь возвращающихся раненых солдат,
в тот момент, когда ты понимаешь, что можешь быть следующей,
что значит для тебя "моя страна"?»
Она посмотрела на меня.
«Моя страна — это моя жена,
моя семья,
мои друзья, мои солдаты».
И она говорила мне,
что «моя страна» — это набор этих глубоких взаимоотношений,
этих социальных кругов.
Когда социальные круги ослабевают,
сама страна слабеет.
Мы теряем из виду важнейший аспект в иммиграционной политике.
Вместо концентрации внимания на личностях
нам нужно внимательнее смотреть на их окружение,
потому что это те люди, которые остаются:
избиратели, налогоплательщики,
те, которые страдают от этой потери.
И это не только дети депортированных,
для которых это удар.
Есть много братьев и сестёр, разделённых границами.
Есть одноклассники, учителя, представители правоохранительных органов,
инженеры, учёные, врачи,
которые из кожи вон лезут, чтобы приспособиться к новым реалиям,
когда ломаются их социальные круги.
Это реальные жизни, скрывающиеся за всей этой статистикой,
которая доминирует в обсуждениях политики иммиграции.
Но мы не часто задумываемся о них.
Я стараюсь это изменить.
Вот одна из реальных историй, которые я собрал.
И она всё ещё преследует меня.
Я встретил Рамона и его сына в 2006 году,
в тот год их обоих выслали из страны.
Рамона депортировали в Латинскую Америку,
в то время как его сын был сержантом американской армии,
его разжаловали.
Депортировали...
разжаловали.
Если рассмотреть дело Рамона,
не будет понятно, как сильно он связан со страной.
Но посмотрите на его сына:
гражданин США, защищающий страну, которая выслала его отца.
Социальный круг здесь — главное.
Вот ещё пример, иллюстрирующий эти сильные связи.
Несколько граждан Филадельфии сильно беспокоились по поводу их работы,
потому что хозяин ресторана, где они работали,
был мигрантом без документов,
которого забрали иммиграционная служба.
Они митинговали за него.
Миграционный адвокат говорил,
что тот человек слишком важен для местной общины,
чтобы быть депортированным.
На суде они даже принесли отзывы о ресторане,
отзывы о ресторане!
В конце концов судья пришёл к так называемому «дискреционному праву»,
позволив тому человеку остаться в стране,
но только потому, что подумал об его социальном окружении.
В США 23 миллиона не являются гражданами,
на основании проверенных федеральных данных.
И это не включает незадокументированных,
потому что это население не поддаётся пересчёту.
Давайте работать с тем, что уже имеем.
Существуют 23 миллиона социальных кругов —
около 100 миллионов человек,
чьи жизни могут быть сломлены депортацией.
И это напряжение охватывает всё население.
Опрос резидентов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе в 2017 году
выяснил, что 30% жителей Лос-Анджелеса
боятся депортации,
не потому, что их самих могут выслать,
но больше потому, что в группе риска члены их социальных кругов.
Я не говорю, что никого и никогда нельзя депортировать,
не поймите меня неправильно.
Но я говорю, что нам нужно смотреть шире.
Если вы слышите мой голос,
я хочу, чтобы вы закрыли глаза на секунду
и подумали о своём социальном круге.
Кто из них родился за границей?
Что будет, если этот круг будет разрушен?
Поделитесь своей историей.
Я создаю всемирный архив историй от первого лица,
соединяя их с технологиями картографии,
чтобы можно было сразу понять, какие круги будут разрушены,
потому что это не только американская проблема.
В мире есть больше четверти миллиарда иммигрантов;
людей, живущих, любящих и учащихся в странах, где они не были рождены.
И в моей карьере, в моей жизни, я был одним из них:
в Китае, в Африке, в Европе.
И каждый раз я становился одним из тех иностранцев,
которые странно выглядят в новой обстановке...
Я не могу не думать о том дне,
когда был с мамой в Нижем Манхеттене
десятилетия назад,
когда я был напуган
и только что заметил Зелёную даму.
И я продолжаю думать над одним вопросом,
когда вижу её
и более ранние её копии — намного более коричневые,
и даже картины, изображающие её в самом начале
совсем не зелёной, —
когда я смотрю на всё это,
вопрос, на который я стараюсь найти ответ,
сводится для меня к тому, над чем я думаю уже многие годы:
она монстр
или герой?
Спасибо.
(Аплодисменты)